Но когда-нибудь рухнет картонный Парнас,
И уйдут часовые – калифы,
И сирены морей будут петь лишь для нас…
…лишь про нас – ибо мифы мы, мифы. Зимовье зверей
Мир, конечно, есть текст, и об этом мы в свое время «много и полезно» говорили. Но вот людей, способных читать этот «текст» так, как он есть: «с листа», из предельной онтологии, – раз, два и обчелся. «Ан масс» же предпочитает воспринимать мировой текст через призму сюжета. В современном языке значение термина «сюжет» расшифровывается через вполне определенное понятие «скрипта»: набора правил, определяющих поведение системы. Например, персонажа компьютерной игры. Или человека с его волей, «которую Господь создал свободной».
Сюжетов много, но их количество конечно. Если быть совершенно точным – их сорок восемь, причем, не все они на сегодня построены. Плюс сорок девятый: создание, прописывание собой, своей жизнью нового сюжета и тем самым нового «этажа» информационного мира. Их можно классифицировать по четырем основным категориям:
Рождение мира (будь этот мир Вселенной, макро- или микрокосмом, или даже Игрой – онтологический сюжет);
Гибель мира, Апокалипсис (эсхатологический сюжет);
Возвращение (сюжет Одиссея; к этому же скрипту принадлежат сюжеты, касающиеся любви, смерти, познания);
Спасение (сюжет Христа; к этому, самому молодому типу мифов, относится и Исход).
Эти глобальные сюжеты образуют базис, в котором существуют остальные скрипты и подчиненные им люди, Герои, Боги, государственные системы и мировые религии, информационные и любые иные известные нам «большие» объекты вплоть до Универсума.
Практически любая экзистенция может быть расписана через глобальные скрипты. Обыденная жизнь «простого» человека содержит два-три элементарных скрипта (десять–двенадцать устоявшихся убеждений «как должно» и «как не должно») и к ним, может быть, пару деятельных позиций. Все остальное – тождественные и квазитождественные преобразования одних житейских ситуаций в другие, неотличимые от первых. Этакая экзистенциальная «жвачка»:
« – В чем смысл жизни?
– Чьей?
– Моей.
– Отсутствует. Следующий!»
В книгах, документальных и биографических – в том числе, не живут люди, но действуют герои (если только автору хватило ума и таланта не заселить текст одними «персонажами»), поэтому и темп событий там выше, и пространство мифа, определяемое четырьмя основными сюжетами, ближе, и насыщенность скриптами – больше. Если мир есть текст, восприятие мира – сюжет, а представление его – книга, то почему подавляющее большинство граждан предпочитают читать о себе скучные книги – вопрос отдельный и интересный, мы рассмотрим его ниже. А пока – крибле-крабле-бумс – сделаем следующий шаг.
Как справедливо указывал В. И. Ленин, при общей неграмотности населения «из всех искусств для нас важнейшим является кино». Грамотность с тех пор заметно возросла, но мысль вождя мирового пролетариата не утратила своего значения. С текстовой точки зрения пространство фильма почти пусто (формальное изложение событий крутого голливудского блокбастера – 15–20 страничек на машинке через два интервала: рассказ, а не роман), но зато скриптовое «поле» заполнено целиком. В кино нет тождественных жизненных преобразований. Кино – это чудо непрерывной жизни в сюжете, пазл, составленный из императивных скриптов. Киногерой абсолютно условен, сколь угодно «нежизненен», безоговорочно подчинен логике мифа и последовательности скриптов, но зато он совершенно свободен от «нельзя», «не получится», «а оно тебе надо?».
К.Еськов предлагает нам три фильма, созданных по одному мифу, – хорошо известному мифу о благородном разбойнике Робин Гуде, грабящем богатых, защищающем бедных и сражающемся плечом к плечу с бежавшим из плена королем Англии. Три версии. Как рассказали бы этот миф сегодня в американском, европейском (германском или польском) и советско-русском кино.
Понятно, что американская «подача» – самая яркая и разбитная, не озабоченная правдоподобием, да и смысл рассматривающая, как острую приправу, которой не должно быть много.
Русская «лента» – самая длинная, она даже тяготеет к некоторой сериальности, причем речь идет, конечно, не о «Рабыне Изауре», а об интеллигентнейшем штандартенфюрере СС фон Штирлице – нет-нет, да сорвется со страниц-кадров «Паладинов и сарацинов» сакраментальное: «Информация к размышлению. Маркус Вольф» или голосом Вячеслава Тихонова: «эта линия защищена от прослушки… да, с гарантией. …Всё верно, именно так и обстоит дело: последний резерв Ставки, джокер из рукава. …Да, я берег ЭТО именно на такой случай, как сегодня», и, конечно же, противоборство добра и зла обретает вселенские масштабы, а «хэппи-энд» напоминает по вкусу смесь абсента с хлористым кальцием.
Между ними – чинно-благородная, в меру трагическая, в меру исполненная смысла и сопереживания европейская «история». К. Еськов, наверное, настаивал бы на «Профессионале», но мне как-то ближе Вольфганг Петерсон, хотя его и завербовал Голливуд.
Три источника. Три составные части. Чего?
На самом деле возникает еще один интереснейший вопрос. Чего ради К.Еськов, писатель с устоявшейся репутацией криптоисторика, аналитика, разведчика (в высшем, то есть литературном, значении этого термина), тратит столько сил и времени – цикл писался с 2001 по конец 2003 года – на сотворение современной формы «Баллады о Робин Гуде». Шутка? Растянутая на три года работы и пять сотен страниц – она производит впечатление. Но может быть, странная шутка – лучшая форма, чтобы поговорить о том, о чем нельзя говорить серьезно?
1. Робин Гудами не рождаются
Поскольку в текущей реальности Третья (Толкиенская) Эпоха подходит к концу, информационное пространство насыщено сюжетами до отказа. Случайный телефонный звонок, неожиданная встреча… или, например, поездка на Антильские острова может оказаться Приглашением в кино. С вами в одной из главных ролей.
Иногда Приглашение приходит в форме «предложения, от которого невозможно отказаться», как это случилось с Ёлкой и Чипом. Обычно же выбор оставлен за Вами. Дорога налево – в Шервудский лес. Направо – в канцелярию Шерифа Ноттингемского. А еще можно остаться на месте – среди тех бедных хлебопашцев, ради которых Робин Гуд грабил богатых.
Человек рождается и умирает абсолютно свободным. Живет он в том или ином чужом сюжете, за исключением столь немногих, что они даже и появляются не каждое поколение. Но этот чужой сюжет человек выбирает своим умом, мостит дорогу к нему своими руками и ногами. Кто-то когда-то назвал проклятьем доброе пожелание «чтоб вам жить в эпоху перемен», и, восприняв это «исправление имен» как «восточную мудрость», «умеренные люди середины» пожелали жить/существовать в самых скучных из возможных сюжетов. Выбирают быть «бедными и больными», слабыми и зависимыми, выбирают не прыгать выше головы и вообще «быть как все», выбирают: «А оно тебе надо?». Слой сюжетов, которые я условно называю «тождественным преобразованием»: всякая ситуация развивается в следующую, точно такую же.
Следующий, якобы альтернативный, слой сюжетов – нигилизм, отрицание, наркотики, преступные сообщества – любые формы формального и бессмысленного протеста. Формального, потому что он целиком и полностью сводится к отрицанию обыденно-социального и, значит, порождается этим обыденно-социальным и не может без него существовать. Бессмысленного, потому что за подобным протестом не стоит ничего созидающего, никакой контркультуры. В рамках «сюжетного» подхода – пазл из «тождественного сюжета» и разных версий личного, а иногда и коллективного апокалипсиса.
А если за протестом стоит не разрушающая, а созидающая основа?
Тогда мы имеем дело с жизненно необходимым обществу очень узким слоем «out-law» – контрэлитами. Людьми, способными, по крайней мере, задавать вопросы жирным карасям, пожирающим придонный планктон. Этот слой находится в непрерывной борьбе с правящим Порядком. Борьба порождает социальное движение в понимании Маркса: смену государственной власти, переход от одной социальной страты к другой, формационные преобразования – онтологический сюжет рождения нового мира или хотя бы мирка на руинах старого. Контрэлиты криминальны, и поэтому лозунг/бренд «Правовое государство» – это приглашение к обществу, лишенному развития и смысла существования, возвращение от онтологического сюжета к «тождественному», как на личном, так и на социальном уровне.
Если есть контрэлиты, должны быть и элиты: «лица, принимающие решения». Разные уровни разных властей. Люди, некогда выбравшие сюжет «апофеоза», превращения человека в Бога: нескучный, но очень страшный. Они – люди и «властные» сюжеты – делятся на три категории.
Первая – обычные грамотные профессионалы, воспринимающие власть как возможность творить, не оглядываясь «наверх» на каждом шагу. Таких у власти больше чем принято думать, а некоторые «этажи» элиты целиком созданы ими. Потому мир все еще существует и даже, как умеет, развивается.
Вторые – это те, кто испугался своего «властного сюжета», «не потянул» его и теперь пытается из него выбраться и перескочить в любой другой. Они запивают и заедают власть дорогим коньяком, икрой, тропическими островами, взятками, убийствами. Генералу Атторнею нужен служебный рост и халявные коктейли на вице-президентском приеме. Мистеру Бишопу, владеющему целым государством, понадобилась русская девушка. В сравнении с Джанет Рино, министром юстиции при Клинтоне, желание, можно сказать, невинное.
Последняя категория власть имущих – поинтереснее. Они также знают толк в элитном коньяке и дорогих сигарах, но, достигнув очень высокой ступени власти, они стремятся еще дальше наверх, чтобы обрести статус, позволяющий устанавливать и менять «правила игры», чтобы «блюсти высшие интересы государства».
Робин Гуды не относятся ни к народу, ни к криминальным нигилистам (от первых их отличает привычка к действию, а от вторых – такая характеристика, как «стиль»: «я ведь как Дон Корлеоне: не одобряю наркотиков; надо блюсти имидж...»). Не связаны они и с формальными элитами – властвующими и «альтернативными», поскольку живут в ином сюжете. В отличие от высшего слоя они не стремятся управлять «правилами игры»: Робин Гуды любят искать и находить «дырки» и несуразности в существующих – чужих – правилах. Для общества такие люди – ферменты, катализаторы перемен, причем в революционных преобразованиях мира сами они, как правило, не участвуют, находятся вне пространства социально-политической игры в отличие от облигатно «играющих» контрэлит. Робин Гуды, равно как и Дон Кихоты, существуют в рамках любых сюжетов, кроме «тождественного», но, как правило, они избирают сюжет «странствия и возвращения», сюжет Одиссея, царя Итаки.
Возвращаясь к старой, марксистской, схеме устройства социума, заметим, что народ следует «тождественному» сюжету с вкраплением разнообразной эсхатологии («русский бунт – бессмысленный и беспощадный»), элиты – разные этажи правящего класса, а контрэлиты представляют собой «партию будущего». Блюстители высших интересов (по К. Еськову – «пыльнолицые») являют собой арбитров, устанавливающих правила классовой борьбы, – социально-классовая категория, которая едва ли могла прийти в голову К. Марксу или Ф. Энгельсу, которые жили и работали в информационно незастроенном мире.
А Робин Гуды, как им и положено, остаются вне социально-классового деления. В Шервуде.
2. «Хороша или плоха – она моя Родина»
Еще лет двадцать-двадцать пять назад мир был исключительно прост. «Железный занавес» делил Землю на две неравные части. В одной размещалась «Империя Зла» со всеми характеристиками толкиенского Мордора – абсолютная власть, насилие, возведенное в ранг государственной политики, угнетение, рабство. В другой жили Свободные Народы Запада, демократические, процветающие и почти беззащитные перед лицом потенциальной агрессии со стороны «восточных людей». При желании можно раскрасить картинку в другие цвета. Тогда к востоку от Стены будет «мир гуманного воображения», а с запада – «мир страха перед будущим».
Миры-экономики «к западу» и «к востоку» от Луны отличались правилами политической игры, логикой функционирования, социальной и классовой структурой. Эти миры были выстроены в разной эстетике и жили в разных сюжетах.
Вековой конфликт был принципиально разрешен в 1968 – 1973 гг., когда определилось подавляющее экономическое и научное превосходство Запада. В 1986 – 1991 гг. капитуляция Востока была подписана. «Железный занавес» рухнул. Бывшие союзники по Варшавскому договору вкупе с братскими советскими республиками наперегонки кинулись в объятия бывшего врага с криками «Я ни в чем не виноват, это все – он, он, Советский Союз…».
Хотя капитуляция ожидалась, она все-таки оказалась неожиданной. Старые планы рухнули, новых не было. Именно в такие моменты проявляются качества высшего слоя элиты: людей, которые играют в «правила игры».
М. Горбачева справедливо ругают: «В 89-м Горбачев "за спасибо" сдал Восточную Германию, даже не выговорив взамен судебного иммунитета для ее лидеров – чем привел в несказанное изумление руководство ФРГ».
«Все и сразу», и правда, отдавать не следовало, но политика последнего Генсека/первого и единственного Президента содержала ряд очень интересных и неочевидных идей. В самом деле не обязательно было «сдавать» своих, это понятно, кажется, всем. Гораздо труднее разглядеть, что и «брать» их тоже не следовало. Предположим, очередной «пыльнолицый» вежливо сообщает заинтересованным сторонам, что суд над Вольфом – Вульфсоном и его сотрудниками «не соответствует высшим интересам США и Западного Мира», что тогда? Как расценивать стратегию Горбачева? И ведь действительно, «вакханалия победителей» никак не укладывалась в логику рационального использования достигнутого Западом политического успеха.
В сущности, и Вольф, и другие – имя им легион, а также Берлинская стена и Восточная Европа, сыграли роль фигур, которыми Горбачев пожертвовал, чтобы вынудить быструю и неожиданную ничью, и которые Западу нельзя было трогать. К несчастью, советский кормчий, очевидно, оценивал уровень заокеанских игроков в геополитические шахматы по Ф. Рузвельту, Г. Киссинджеру и З. Бжезинскому.
Девяностые годы стали временем непрерывной политической и экономической деградации для России, но и Штаты извлекли из своего всемирно-исторического успеха лишь заурядную, базирующуюся исключительно на силе, монополию на мировую власть. Сразу же выяснилось, что пользоваться этой властью США не в состоянии, поскольку, оперируя энергиями в масштабах всего мира, высшие американские элиты по-прежнему исходят из интересов единственной страны, а эти интересы мировым процессам несоразмерны. В результате стройный, сотворенный ООН и выдержавший все перипетии Третьей мировой войны механизм глобального управления сломался. «Будущее» перешло в наступление по всему фронту, оттеснило «настоящее» в резервации и вступило в схватку с «прошлым» на площадях Манхеттена, в концертных залах Москвы…
Потеря масштаба управления, соразмерного развертывающимся мировым процессам, привела к локальным кризисам национальной государственности. Специалисты из «Рэнд Корпорейшн» указывают, что National State исчерпало возможности своего существования, и в ближайшее время сменится иной структурой – Market State, но описать эту структуру рэндовцы не берутся, а вопрос, что будет происходить, когда Market State сцепится с National State в борьбе за рычаги реального управления, даже не ставят. В сущности, именно такого рода схватки являются фоном, на котором развертываются сюжеты трех баллад К. Еськова.
Марлоу действует в старой логике старого национального государства: «Здесь сейчас умирают РАНЕНЫЕ АМЕРИКАНЦЫ, и чтоб спасти любого из них, я без колебаний выжгу напалмом весь этот остров, провонявший кокаином и коррупцией!» И в этой же логике он организует беспрепятственный отход группе Робингуда. «Пыльнолицый» – в новой логике, но опять-таки старого национального суверенного государства понуждает своих людей совершить акт прямого пиратства в международных водах. Здесь, конечно, работает принцип: «ради интересов страны, я, не моргнув глазом, буду убивать, предавать и продавать». Бога нет, морали нет, все дозволено, а история спишет все, потому как пишут ее только победители.
Американский «беспредельный патриотизм» носит активно-наступательный характер, российский «отмороженный патриотизм» занимает ныне оборонительные позиции. В отличие от американского, он в глаза не бросается, если только тебя лично не коснулся.
Ну а где же в балладах логика Market State?
Здравствуйте… О генерале Атторнее, том, что «похож на свежезамороженного хека», забыли? А о полковнике Парине и генерале Рулько? Ну уж про «Мишу-два процента»-то помните?
И не надо отворачиваться. Это действительно «Market State как оно есть на самом деле». По мысли ребят из «Рэнд» – наше общее близкое светлое будущее.
3. С позиций Имперского Генеральского Штаба
Выше уже говорилось, что три баллады о Боре-Робингуде отличаются, в первую очередь, своей стилистикой. На Карибах разыгрывается пародийный вестерн: все пули, само собой, летят мимо героев, зомби и тонтон-макуты, как положено, валятся пачками, есть ложная концовка и непременный «хэппи-энд» в полном объеме. В Москве разыгрывается причудливый и утонченный политический детектив: авианосцев, «стингеров» и тонтон-макутов, ясное дело, нет, зато есть высший пилотаж на одном отдельно взятом вертолете, есть ниндзя и легендарный сэнсэй и, конечно, «темный-темный дом посередине темной-темной страны», в котором темные-темные люди творят страшные вещи. Этакое «абсолютное зло» – в меру условное, в меру реальное. Сюжет во второй балладе гораздо сложнее: в отличие от линейного «Карибского танго», тюркестанская история двухфокусна и, если «первый контур» еще можно принять за крутой боевик из жизни русской оружейной мафии, то «второй», управляющий, является жесткой политической сатирой. Последняя баллада, «саудовская», стилизована под кинодокументалистику или (что в общем-то то же самое) классический советский военный фильм. Сложная, как в жизни, кинематографическая конструкция, включающая несколько контекстообразующих вставных «новелл». Огромное количество героев. Приоритет мысли и слова над действием (недаром в роли главных героев выступают Подполковник и Чип, аналитики Шервуда). Откровенное отсутствие «хэппи-энда». И последовательно проведенная через сюжет эстетика «реальности нереального».
В сущности, Карибская и Тюркестанская баллады образуют лишь фон, на котором разворачивается действие «Паладинов и сарацинов», авантюрного романа-предупреждения.
«Согласно Льюису Борнхайму кризис есть ситуация, при которой совокупность обстоятельств, ранее вполне приемлемая, вдруг с появлением какого-то нового фактора становится совершенно неприемлемой, причем почти безразлично, является ли новый фактор политическим, экономическим или научным: смерть национального героя, колебания цен, новое техническое открытие – любое обстоятельство может явиться толчком для дальнейших событий».
К.Еськов диагностирует этот «новый фактор»: создание глобальной информационной системы, позволяющей – впервые в истории человечества – в он-лайне «объединить желания одних с возможностями совсем других» для пользы третьих. В результате все известные системы защиты настоящего от прошлого и будущего (то есть существующего миропорядка от агрессии контрэлит) утратили свое значение. Устойчивость Ойкумены резко понизилась, что в сочетании с успехами глобализации, упадком России и настойчивыми попытками руководства США перейти к однополярной модели породило системный кризис мирового управления. Этот кризис носит долгосрочный характер, сейчас он находится в стадии нарастания.
Открою небольшой секрет: я – один из аналитиков «Имперского Генерального Штаба» и автор ряда цитируемых в тексте третьей баллады документов. Вы еще не поняли, что все тексты, изучаемые Подполковником, Ёлкой и Чипом в «Паладинах…» реально существуют? – «…тогда у меня просто нет слов, во всяком случае цензурных». К сожалению, в истории с украденным «Гранитом» все – всерьез. Описанная К. Еськовым операция возможна. Ее действительно могли осуществить весной 2002 года, и, как всякая эвентуальная возможность, она отбрасывает тень на Реальность и должна приниматься во внимание при учете рисков.
Основная линия «Паладинов и сарацинов» создавалась К.Еськовым в 2002 году, а действие развертывается в канун рамадана 2001 года. Еще не было «Норд-Оста» и Беслана, и аналитикам Шервуда приходилось триангулировать по одной единственной точке – 11 сентября 2001 года, день разрушения Всемирного Торгового Центра.
Сейчас анализировать намного легче. Операции в Москве, Нью-Йорке, Беслане выстроены в одном и том же стилевом ключе, характерном для Германского Генерального Штаба I и II мировых войн. Этот ключ – высокая эффективность за счет безжалостности к своим и чужим жизням и пренебрежения всеми установленными нормами и правилами.
Кризисное состояние мира, его фазовая неустойчивость, неизбежность коренной трансформации индустриальной фазы либо в неофеодальную, либо в когнитивную (постиндустриальную) версию развития – все это было осознано высшими элитами (представителей которых К. Еськов упорно называет «пыльнолицыми») на грани тысячелетий, но не ранее распада СССР и российского политического кризиса 1993 года. Осознание надвигающейся на мир опасности (лишь часть которой могла быть персонифицирована в виде вменяемых контрэлит) привело к инсталляции в мире четырех альтернативных проектов и к невиданной в истории «проектной гонке».
Все проекты носят постиндустриальный, глобальный и экзистенциальный характер, все обладают потенциалом «втягивания» в свою логику иных форм проектности. Все существуют только на самом верхнем уровне управления – уровне «правил игры», а иногда даже выше – только на уровне национального эгрегора. Каждый имеет свои сильные и слабые места.
Японский – единственный документирован и вкратце изложен в документе «Внутренний фронтир: цели Японии в XXI столетии». Из всех проектов он самый «интровертный», опирается только на ресурсы Японии, предполагает очень широко использовать европейский опыт, но не призывает к сотрудничеству. Отдаленные представления о логике японского проекта дает японская комиксовая и анимационная культура.
Американский проект предельно политизирован и рассчитан на использование военной силы и экономического давления как средства, обеспечивающего «наддув» в антропотоке, до сих пор исправно снабжающем США лучшим «человеческим материалом». К несчастью для американцев Дж. Буш столь высокую планку как «когнитивный проект» удерживать не в состоянии, поэтому прошедшие годы оказались для США «потерянными»: отвлекаясь на бессмысленную «игру» в Центральной Азии, на абсурдную войну в Ираке, на Иран и Корею, американцы потеряли много времени, израсходовали значительное количество ресурсов и добились-таки того, что доллар начал терять статус «мировой валюты».
Европа (я согласен с К.Еськовым, читай: Германия) положила на чашу весов новый тип государственности, альтернативный как логике National State, так и глобальному рынку Market State. Европейский Союз – не империя, не федерация, не конфедерация, не транспортное кольцо, не общий рынок наконец, – это прежде всего ареал действия определенных правовых норм и институтов. Дальнейшее развитие проекта связано с борьбой трех его независимых компонент: постиндустриальной, заданной Исландией, индустриальной (Западная Европа) и традиционной (Восточная Европа). Точки равновесия между компонентами нет (и менее всего роль такой «точки» может взять на себя правовая система, тяготеющая к Средневековью). Поэтому можно с очень высокой степенью достоверности предсказать развал ЕС в течение 15–20 лет, но на качестве и темпах осуществления германского постиндустриального проекта эти события не отразятся.
Наконец, российский проект, который существует, хотя его, кажется, не рефлектируют даже высшие элиты. Его сильными сторонами являются наличие опыта советской цивилизации, которая причудливо сплетала в себе прошлое и будущее, опыт деиндустриализации, очень высокое, эксклюзивное, качество «человеческого капитала», традиционный интерес к абстрактным, отвлеченным от био- и социовыживательных проблем темам, ряд новых схем мышления (ТРИЗ, РТВ, мыследеятельная методология, социомеханика).
Все проекты дефициентны, все пытаются использовать друг друга, все имеют перед собой модель будущего, отвечающую некоторой предельной онтологии. Но праздновать победу будет только один. Так что все мы находимся в сюжете «Больших гонок» в версии «Мексиканца». Победитель получит... Что?
И в этой логике использование схемы К.Еськова, соединяющей цели одних, возможности других и интересы третьих для совершения террористического акта, тормозящего один или несколько конкурентных проектов, выглядит вполне оправданным. К тому же после «бархатных революций» мир не испытывает недостатка в аналитиках с опытом участия в операциях Третьей мировой войны. Маркус Вольф – безусловно, самая подходящая кандидатура. Но не единственная.
«…истины мы не узнаем никогда. Любая из предложенных версий в известном смысле верна, представляя собой зеркало, в котором отражается Реальность. «Американский след» является прикрытием для «германского», тот, в свою очередь, информационно маскирует «руку ФСБ», которая отвлекает внимание от «японской версии», и так далее. Особняком стоят «Аль-Каида» и чеченское руководство, которым достались главные роли в боевике, поставленном неизвестным режиссером по замыслу совсем уж неясного сценариста на деньги неочевидного происхождения.
Даже если в некой бесконечно удаленной от нас точке времени будут раскрыты и опубликованы архивы всех государств и окологосударственных структур, тщательное их изучение лишь увеличит количество взаимно-зеркальных версий. Выбрать же между ними будет по-прежнему невозможно.
В рамках физической картины мира принципиально ненаблюдаемый объект не существует. Если не существует возможности каким бы то ни было экспериментом установить «что есть истина?», следует принять, что истины нет. Или, что то же самое, истина представляет собой суперпозицию альтернативных состояний, взятых с некоторым статистическим весом.
Несколько странно сознавать, что мы живем теперь не в классическом, а в квантово-механическом мире, где не существует единственной Реальности, и приходится оперировать многими текущими реальностями. В мире, где место достоверности заняла вероятность».
4. «Быстрый мир»
Хотя говорить о счастливой голливудской концовке в «Паладинах…» не приходится – игра шла до полного опустошения «доски», «до голых королей», свою «битую ничью» Подполковник все-таки вытащил. Он, конечно, говорил Чипу с Ёлкой, что «заговор – игра черными против существующего миропорядка», что «к числу неразрешимых задача не относится», но это, понятно, был трёп с целью поднять настроение личного состава. Первоначально группа Сайрус – Саид – Григорий («заговорщики») выигрывала, по крайней мере, два темпа. На их стороне очень долго – до вступления в Игру принца Турки-аль-Фейсала «в мятой камуфляжной куртке без погон» – было огромное материальное преимущество. И решающее позиционное – команда Робингуда разбросана между Москвой и Эмиратами, причем ее главные ударные силы безнадежно блокированы в Абу-Дабийском «Хилтоне». Что же касается «существующего миропорядка», то за все время Игры он не успевает сделать ни одного собственного хода, исправно функционируя как «шестеренка» в машине заговора (в другом языке – вспомогательная линия в сценарии «Ассасина»).
Но тогда правомочен вопрос, за счет чего вдребезги проигранная партия (строго говоря, игранная одной стороной, ибо вторую никто не приглашал за «доску» до самого кануна Рамадана) вдруг делается ничейной?
Прежде всего отметим: Заговор был конструкцией очень сложной и многосторонней, подразумевающей запредельную координацию действий разнородных структур. Эта координация «в общем и целом» была обеспечена – немецкая школа штабной работы! – но на уровне «домашней заготовки». Быстро перестроить ее было невозможно. «Армия действительно не батальон». Соответственно, заговорщики были лишены возможности ускорить основную операцию.
Это, конечно, не относилось к задействованным в ходе операции группам прикрытия. Но – и это решающий элемент, обеспечивший успех Подполковнику и Робингуду, – «блиц» заговорщики играли не очень хорошо. При слишком быстрых действиях «вольных стрелков» штаб выходил из режима реального времени, и уровень взаимодействия разнородных, многонациональных сил, вовлеченных в заговор, резко падал. Именно поэтому Александр Васильевич, трезво понимая, что проигранных стратегически темпов уже не вернуть, все время играет на опережение в тактике.
Представьте себе огромную армию, миллиона так три солдат: огромную, неповоротливую, с артиллерией на конной тяге. Пусть эта армия развернута вдоль границы длиной три тысячи километров. При всей силе этой армии один танковый батальон в 30 боевых машин и три сотни солдат на бронетранспортерах пройдет сквозь эту армию, как нож сквозь масло, и примется мародерствовать в тылу. Однако этот батальон – при всей его относительной подвижности – бессилен против еще более быстрых сил – десятка спецназовцев с вертолетом транспортировки и огневой поддержки. Аналогия прозрачная: армия – существующий миропорядок; батальон – заговорщики; спецназовцы с вертолетом, понятно – шервудская братия с принцем Аль-Фейсалом.
С ростом количества управляющих элементов согласование позиций и интересов лиц, принимающих решения, поглощает все бо2льшую долю совокупного управленческого ресурса. В конце концов система теряет связь с реальным временем и по сути перестает функционировать как административная. Процессы идут сами по себе (и в одном темпе), система работает сама по себе (и совсем в ином, много меньшем темпе), а расплачиваться за возникающие административные диссонансы приходится за счет избыточной открытости системы. Проще говоря, золотом, железом и кровью.
Сказанное выполняется вне зависимости от того, с какой административной системой мы имеем дело. При росте сложности управляемой системы индуктивно растет сложность управляющей, то есть увеличивается число осмысленных и кем-то занятых позиций. С увеличением числа «игроков» длительность обсуждения решений увеличивается, как факториал числа игроков, и соответственно растет характерное время принятия решения. Между тем если исходная управляемая система усложняется, то есть если в ней растет число противоречий и/или их напряженность, частота процессов в системе увеличивается, а время реагирования на эти процессы управляющей системы, соответственно, должно уменьшаться. В результате управляемая система приходит в режим нарастающих колебаний, который разрушит или ее административную надстройку, или саму систему, или обе системы вместе.
Еще раз подчеркнем: непринципиально, что именно является объектом управления и кто пытается играть роль управляющего субъекта. Речь может идти об администрировании баз данных, федеральных целевых программ, развития науки, территорий, корпораций… в любом случае при росте числа «игроков» возникает кризис управления и вытекающий из него кризис развития.
Сегодня характерное время принятия стратегических решений в управленческих системах составляет примерно год, что приблизительно соответствует темпам макроэкономических процессов, но уже отстает от темпов политических процессов (0,1–0,2 года по опыту Грузии и Украины). Еще хуже обстоит дело с оперативно-тактическим уровнем управления, где характерные времена развития событий составляют часы, а реагирования на них – дни.
Практически на уровне тактики современный цивилизованный мир уже не управляется, что воспринимается населением и элитами как лавинообразное возрастание угрозы безопасности жизнедеятельности (катастрофы, террористические акты разного уровня и т. п.).
С появлением глобальных (то есть обладающих свойством втягивать в себя чужие смыслы) когнитивных геокультурных проектов в ближайшие годы резко возрастут характерные частоты гео- и социокультурных процессов. В результате властные элиты (что русские, что зарубежные) окажутся перед лицом прогрессирующего «схлопывания» пространства процессов, вообще поддающихся управлению. Огромный мир, вершителями судеб которого они недавно были, представится не чем иным, как воплощением Хаоса.
Рассмотрим, в этой связи, «идеальный» (с точки зрения террориста) Беслан.
…Расписание боевых действий выглядит следующим образом: 9.00 – захват заложников, 9.30 местные силы сопротивления подавлены, заложники собраны вместе и изолированы, 9.45 уничтожение основной массы заложников и отход, 10.00 передача властям требований (по Интернету через спутниковую связь). К 12.00 в Беслане появляются первые федеральные силы, которые втягиваются в расчистку завалов, спасение оставшихся в живых заложников, стрельбу по подозрительным целям. 14.00 – атака следующей цели (от 150 до 300 километров от Беслана)… При хорошем расчете и некотором везении одной террористической группой можно нанести до трех ударов за световой день, убить за это время более 2000 заложников и к вечеру отвести группу в глубокий тыл, поставив федеральную власть перед тотальной политической катастрофой. Подобное развитие событий привело бы к падению кабинета, если не Президента, но весь ужас в том и состоит, что следующее правительство столь же бессильно против «опережающего террора», как и предыдущее. Напомним, что ситуация, когда «верхи» не могут управлять (ни по-старому, ни по-новому), указывает в лучшем случае на революционную ситуацию, а в худшем – на социальную катастрофу.
Единственная разумная возможность – резко изменить характерные скорости принятия решений. Сначала на уровне элит, затем – на уровне масс. Перейти от неспешного индустриального существования в быстрой жизни в «быстром мире».
Мы уже живем в Реальности, где «быстрота» относится к «силе» как сто к одному. Однако же «делать быстро» это означает «медленно, но без перерывов выполнять свою работу». Иначе говоря, концентрироваться и не производить лишнего. Особенно же – лишних сущностей. Такой вот новый Оккам.
