Будоражащая и вызывающая споры книга Юрия Карабчиевского, посвященная первому поэту тоталитарной эпохи, опрокидывает многие устоявшиеся представления о Маяковском. Она побуждает к размышлениям о личности, судьбе и творчестве этого неординарного человека, обладавшего высоким поэтическим мастерством и исповедовавшего классовую ненависть и партийность творчества.
ОТ РЕДАКЦИИ
Эта книга написана 25 лет назад, впервые опубликована в России в 1990 году, но и сегодня она поражает смелостью и независимостью суждений, остротой авторского взгляда и глубиной мысли. На протяжении многих лет в советском литературоведении насаждался культ Маяковского – «лучшего и талантливейшего» поэта страны победившей Революции. Из Маяковского еще при жизни сделали памятник, который с годами покрылся толстым слоем хрестоматийного глянца. В читательском сознании это вызывало разные чувства – от восторженного поклонения до упрямого сопротивления и отторжения творчества поэта.
В постсоветский период Маяковский был «сброшен с корабля» вместе со многими другими атрибутами Страны Советов. Делегендаризация образа певца Революции произошла в спешке, без глубокого литературо-ведческого и психологического анализа его жизни и творчества.
Талантливая книга Ю. Карабчиевского – это именно такой анализ, свободный от привычных представлений и штампов. Это книга-вызов, которая и сегодня раздражит, возбудит и подтолкнет к спору как поклонников творчества поэта, так и его критиков. При всей эпатажности, скандальности работы Карабчиевского – этих неизбежных спутниках любого развенчивания мифов и ниспровергания кумиров – автор необыкновенно убедителен. Убедителен, потому что, выполняя свою очистительную работу, основывается, в первую очередь, не на фактах жизни поэта, не на легендах и мифах, которыми обросла его биография, а на поэтических текстах Маяковского, справедливо полагая, что поэт не солжет там, где слукавит, солжет человек. Именно так строит свою аргументацию автор книги. Вслед за ним и читатель постепенно убеждается в том, что первый поэт тоталитарной эпохи не по принуждению, а исключительно по собственной воле служил не столько Революции, сколько власти и «дал этой власти дар речи». Но так и не смог при всем мастерстве и таланте выразить свое время, как это смогли сделать Платонов, Булгаков, Замятин, Пастернак, Ахматова, Зощенко...
Отдельная тема книги – воскресение, реинкарнация Маяковского в творчестве других известных советских поэтов, которые, по резкому, но точному замечанию Карабчиевского, заимствовали одну важнейшую способность своего прародителя: «с такой последней, с такой отчаянной смелостью орать верноподданнические клятвы, как будто за них – сейчас на эшафот, а не завтра в кассу...»
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА
Книгам, как и живым людям, свойственно изменяться во времени. Я писал эту книгу семь лет назад, в те годы, когда было ничего нельзя и поэтому хотелось всего сразу. Теперь, когда многое стало можно, что-то в ней, вероятно, выглядит лишним, чрезмерным или, наоборот, очевидным. Во всем ли я сам, на семь лет постаревший, согласен с автором? Разумеется, нет. Сегодня я написал бы эту книгу иначе. Уж, наверное, она была бы трезвее, добрее, сдержанней, выверенней, справедливей – и ближе к тому, чему-то такому, что принято называть объективной истиной. Но сегодня я не стал бы писать эту книгу, я сегодня написал бы совсем другую – и скорее всего, о другом…
Конечно, книги должны печататься вовремя. Но ведь я и не рассчитывал на публикацию дома и даже эту воспринимаю сейчас как неожиданность и подарок. Да и, строго говоря, семь лет не срок (я, конечно, имею в виду – для книги), и если в ней что-то устарело, отпало, то, значит, оно того и стоило. Будем надеяться, что кое-что все же осталось.
Я старался не врать ни в одном факте, ни в факте жизни, ни в факте творчества, ну а трактовка… да что ж трактовка? Филология – такая странная вещь, что любое высказанное в ней положение может быть заменено на противоположное с той же мерой надежности и достоверности. Как для кого, а для меня лично она убедительна лишь в той степени, в какой сама является литературой.
Я ничего не абсолютизирую и заранее приветствую всех оппонентов и не глядя принимаю любые доводы. Но хотел бы отвести лишь одно обвинение, уже прозвучавшее в зарубежной критике: обвинение в ненависти к Маяковскому.
Я думаю, каждый, кто прочел книгу внимательно, убедился, что именно этого нет и в помине; что жесткость и даже порой жестокость автора к своему герою вовсе не означает ненависти к нему. Разве жесткими и суровыми мы бываем лишь с теми, кого ненавидим?
Я, конечно, не стану всерьез утверждать, что «любовь» – единственно верное слово, которое исчерпывающе описывает мое отношение к Маяковскому. Но если перечислить по мере важности все оттенки того непростого чувства, какое испытывает автор к герою, то и это слово займет свое место и даже, может быть, не последнее.
Вот, пожалуй, то главное, что на прощанье мне хотелось сказать читателю. Все прочее – в книге.
Апрель 1989 г.
Юрий Карабчиевский (1938 – 1992)
русский писатель, ставший широко известным за рубежом намного раньше, чем в нашей стране. Находился под неусыпным вниманием «компетентных органов». В России книги писателя были опубликованы только за четыре года до его смерти.
Он был похож на подростка, как будто мальчику лет четырнадцати ввели какой-то ужасный гормон… и он быстро-быстро увеличился в размерах и стал на равных и даже свысока общаться совзрослыми дядями и тетями.
Все детские критерии и подростковые страсти сохранились в нем…
Преклонение перед любой силой… боязнь показаться смешным и слабым… жестокость и в то же время плаксивость… затаенное, застенчиво-наглое, болезненно-изломанное отношение к женщине…
Будоражащая и вызывающая споры книга Юрия Карабчиевского, посвященная первому поэту тоталитарной эпохи, опрокидывает многие устоявшиеся представления о Маяковском. Она побуждает к размышлениям о личности, судьбе и творчестве этого неординарного человека, обладавшего высоким поэтическим мастерством и исповедовавшего классовую ненависть и партийность творчества.
